Неточные совпадения
Потом в продолжение некоторого времени пустился на другие спекуляции, именно вот какие: накупивши на рынке съестного, садился в классе возле тех, которые были побогаче, и как только
замечал, что товарища начинало тошнить, — признак подступающего голода, — он высовывал ему из-под скамьи будто невзначай угол пряника или булки и, раззадоривши его,
брал деньги, соображаяся с аппетитом.
«Я это должен был знать, — думал он с горькою усмешкой, — и как
смел я, зная себя, предчувствуясебя,
брать топор и кровавиться. Я обязан был заранее знать… Э! да ведь я же заранее и знал!..» — прошептал он в отчаянии.
— Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я
беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я
помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.
— Соня! Как ты
смела брать от него десять рублей! О глупая! Подай сейчас эти десять рублей — вот!
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее бога буду
молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не
брать только у этого, пока сам не догадается.
— Я и то не
брал. На что,
мол, нам письмо-то, — нам не надо. Нам,
мол, не наказывали писем
брать — я не
смею: подите вы, с письмом-то! Да пошел больно ругаться солдат-то: хотел начальству жаловаться; я и взял.
— А ты бы не
брал, — сердито
заметила барыня.
Наконец, большая часть вступает в брак, как
берут имение, наслаждаются его существенными выгодами: жена вносит лучший порядок в дом — она хозяйка, мать, наставница детей; а на любовь смотрят, как практический хозяин смотрит на местоположение имения, то есть сразу привыкает и потом не
замечает его никогда.
Если ты скажешь
смело и обдуманно да — я
беру назад свое решение: вот моя рука и пойдем, куда хочешь, за границу, в деревню, даже на Выборгскую сторону!
Как ни просила вотчина,
От должности уволился,
В аренду снял ту мельницу
И стал он пуще прежнего
Всему народу люб:
Брал за
помол по совести.
— Не
берет, — сказала Кити, улыбкой и манерой говорить напоминая отца, что часто с удовольствием
замечал в ней Левин.
Я хочу подставить другую щеку, я хочу отдать рубаху, когда у меня
берут кафтан, и
молю Бога только о том, чтоб он не отнял у меня счастье прощения!
— Как ты торжественно отвечаешь! Я думала найти его здесь и предложить ему пойти гулять со мною. Он сам меня все просит об этом. Тебе из города привезли ботинки, поди примерь их: я уже вчера
заметила, что твои прежние совсем износились. Вообще ты не довольно этим занимаешься, а у тебя еще такие прелестные ножки! И руки твои хороши… только велики; так надо ножками
брать. Но ты у меня не кокетка.
— «Сущая правда, —
заметил Адриан, — однако ж, если живому не на что купить сапог, то, не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром
берет себе гроб».
— Благодарю, — сказал Грэй, вздохнув, как развязанный. — Мне именно недоставало звуков вашего простого, умного голоса. Это как холодная вода. Пантен, сообщите людям, что сегодня мы поднимаем якорь и переходим в устья Лилианы, миль десять отсюда. Ее течение перебито сплошными
мелями. Проникнуть в устье можно лишь с моря. Придите за картой. Лоцмана не
брать. Пока все… Да, выгодный фрахт мне нужен как прошлогодний снег. Можете передать это маклеру. Я отправляюсь в город, где пробуду до вечера.
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого,
мол, его больше не
берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести».
Мы с ним гуляли по улицам, и если впереди нас шел китаец и, не
замечая нас, долго не сторонился с дороги, Стокс без церемонии
брал его за косу и оттаскивал в сторону.
Ее трогали,
брали в руки, но признаков жизни не
замечали.
«Не подумайте, что я
беру это для какой-нибудь красавицы, —
заметил он, — нет, это для своих подчиненных».
Мы воспользовались этим случаем и стали
помещать в реестрах разные вещи: трубки японские, рабочие лакированные ящики с инкрустацией и т. п. Но вместо десяти-двадцати штук они вдруг привезут три-четыре. На мою долю досталось, однако ж, кое-что: ящик, трубка и другие мелочи. Хотелось бы выписать по нескольку штук на каждого, но скупо возят. За ящик побольше
берут по 12 таилов (таил — около 3 р. асс.), поменьше — 8.
Третьего дня наши ездили в речку и видели там какого-то начальника, который приехал верхом с музыкантами. Его потчевали чаем, хотели подарить сукна, но он, поблагодарив, отказался, сказав, что не
смеет принять без разрешения высшего начальства, что у них законы строги и по этим законам не должно
брать подарков.
«Вы не взыщете, а я все-таки должен буду отвечать, если хоть один стул попортится», —
заметил он и не согласился, а предложил, если нам скучно возить их самим,
брать их и доставлять обратно в японской лодке, что и делалось.
Банкер
мечет талью, Подвысоцкий
берет тысёнц злотых.
Потому у здешних теперь сбыту нет: кулачат Масловы — отец с сыном, стотысячники: что положат, то и
бери, а из здешних никто и не
смеет против них тягаться.
Вашему Пушкину за женские ножки монумент хотят ставить, а у меня с направлением, а вы сами, говорит, крепостник; вы, говорит, никакой гуманности не имеете, вы никаких теперешних просвещенных чувств не чувствуете, вас не коснулось развитие, вы, говорит, чиновник и взятки
берете!» Тут уж я начала кричать и
молить их.
Начали мыться. Петр Ильич держал кувшин и подливал воду. Митя торопился и плохо было намылил руки. (Руки у него дрожали, как припомнил потом Петр Ильич.) Петр Ильич тотчас же велел намылить больше и тереть больше. Он как будто
брал какой-то верх над Митей в эту минуту, чем дальше, тем больше.
Заметим кстати: молодой человек был характера неробкого.
Вера умолкала, не
смея настаивать. «Не
берет! — думала она, — презирает…»
Книга выпадает из рук на пол. Софья не заботится поднять ее; она рассеянно
берет цветок из вазы, не
замечая, что прочие цветы раскинулись прихотливо и некоторые выпали.
…В чертоги входит хан младой,
За ним отшельниц милых рой,
Одна снимает шлем крылатый,
Другая — кованые латы,
Та
меч берет, та — пыльный щит.
— Теперь перейдем на эту поляну.
Берем и здесь растение, также рассматриваем его корень. Он также загрязнен. Обратите внимание на характер этой грязи. Нетрудно
заметить, что это грязь гнилая.
Смелая, бойкая была песенка, и ее мелодия была веселая, — было в ней две — три грустные ноты, но они покрывались общим светлым характером мотива, исчезали в рефрене, исчезали во всем заключительном куплете, — по крайней мере, должны были покрываться, исчезать, — исчезали бы, если бы дама была в другом расположении духа; но теперь у ней эти немногие грустные ноты звучали слышнее других, она как будто встрепенется,
заметив это, понизит на них голос и сильнее начнет петь веселые звуки, их сменяющие, но вот она опять унесется мыслями от песни к своей думе, и опять грустные звуки
берут верх.
— Пожалуй, только ведь я не умею петь, но это мне не остановка, мне ничто не остановка! Но mesdames и messieurs, я пою вовсе не для вас, я пою только для детей. Дети мои, не смейтесь над матерью! — а сама
брала аккорды, подбирая аккомпанемент: — дети, не
сметь смеяться, потому что я буду петь с чувством. И стараясь выводить ноты как можно визгливее, она запела...
Они никогда не сближались потом. Химик ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся с моим отцом после смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли. Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос, с улыбкой ему
заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я
беру деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники». Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Заметьте, что в самых яростных нападках на Стансфильда и Палмерстона об этом не было речи ни в парламенте, ни в английских журналах, подобная пошлость возбудила бы такой же смех, как обвинение Уркуарда, что Палмерстон
берет деньги с России.
— В герольдии-с, —
заметил он, обезоруженный мною, — был прежде секретарь, удивительный человек, вы, может, слыхали о нем,
брал напропалую, и все с рук сходило. Раз какой-то провинциальный чиновник пришел в канцелярию потолковать о своем деле да, прощаясь, потихоньку из-под шляпы ему и подает серенькую бумажку.
Полежав немного, дядя приподнимается, весь оборванный, лохматый,
берет булыжник и
мечет его в ворота; раздается гулкий удар, точно по дну бочки. Из кабака лезут темные люди, орут, храпят, размахивают руками; из окон домов высовываются человечьи головы, — улица оживает, смеется, кричит. Всё это тоже как сказка, любопытная, но неприятная, пугающая.
— Пожалуйте-ко милостью, покушайте! — ласково просил он, а когда у него
брали ломоть, он внимательно осматривал свою темную ладонь и,
заметя на ней капельку варенья, слизывал его языком.
На такойской мельнице
берут за
помол по 1 ф. муки и 1 коп. с пуда.
Обращавшихся за медицинскою помощью в 1889 г. было 11309; в медицинском отчете, откуда я
беру эту цифру, ссыльные и свободные показаны нераздельно, но составитель отчета
замечает, что главный контингент больных составляли ссыльнокаторжные.
— Опять же вот что я
замечаю, Марко Данилыч, — продолжала, ободренная успехом разговора, Дарья Сергевна. — Как только приехала эта Марья Ивановна, Дунюшка пост на себя наложила, мясного в рот не
берет.
— Что ты, сударыня?.. — с ужасом почти вскликнула Анисья Терентьевна. — Как
сметь старый завет преставлять!.. Спокон веку водится, что кашу да полтину мастерицам родители посылали… От сторонних книжных дач не положено
брать. Опять же надо ведь мальчонке-то по улице кашу в плате нести — все бы видели да знали, что за новую книгу садится. Вот, мать моя, принялась ты за наше мастерство, учишь Дунюшку, а старых-то порядков по ученью и не ведаешь!.. Ладно ли так? А?
— У них, слышь, ежели какой человек приступает к ихней вере, так они с него
берут присягу, заклинают его самыми страшными клятвами, чтобы никаких ихних тайностей никому не
смел открывать: ни отцу с матерью, ни роду, ни племени, ни попу на духу, ни судье на суде.
Краснобай от клепки кос, от зубренья серпов мужиков отговаривает —
берите,
мол, новые, не в пример дешевле обойдутся.
— Ишь ты! — усмехнулся отец. — Я его на Волгу за делом посылал, а он девок там разыскивал. Счастлив твой Бог, что поставку хорошо обладил, не то бы я за твое малодушие спину-то нагрел бы. У меня думать не
смей самому невесту искать… Каку даст отец, таку и
бери… Вот тебе и сказ… А жениться тебе в самом деле пора. Без бабы и по хозяйству все не ходко идет, да и в дому жи́лом не пахнет… По осени беспременно надо свадьбу сварганить, надоело без хозяйки в доме.
— Молчать! — громче прежнего крикнул Патап Максимыч. —
Смеет еще разговаривать…
Бери!
Брать его руками, колоть его ножами и на братчине на петровщине людям есть благодарно
молéный кус [Жертвенное мясо.
— Не слыхать!.. Что ж так?.. Ну да эти невесты в девках не засидятся — перестарками не останутся, —
заметила Виринея. — И из себя красовиты и умом-разумом от Бога не обижены, а приданого, поди, сундуки ломятся. Таких невест в миру нарасхват
берут.
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья
берешь аль еще конаться [Конаться — жребий
метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
Аксинье Захаровне братец хоть бы единое слово наперед сказал:
беру,
мол, парня в дом, — нет, сударыня.
Давно я не
брал в руки тетрадь. Я закутан, лошади ждут. Бомгард уехал с Гореловского участка, и меня послали
замещать его. На мой участок — женщина-врач.